О чём рассуждает Раскольников перед совершением преступления? За что он осуждает себя? Какое оправдание он ищет своему поступку?

Перед убийством Раскольников ведёт с собой мучительный, рваный спор. Он крутит в голове сразу несколько линий: нищета и безвыходность (болезнь, голод, невозможность помочь матери и Дунe), омерзение к “вшивой” старухе-процентщице как к “пустопорожней, вредной тваре”, и — главное — свою “теорию”: люди делятся на “обыкновенных” и “необыкновенных”, которым “разрешено” перешагнуть через моральный запрет ради великой цели. В этом внутреннем диалоге он то уверяет себя, что совершает полезное “перераспределение” — от зла к добру, то замирает от отвращения к самому замыслу. Он ловит “знаки” судьбы (подслушанный разговор о том, что Лизаветы не будет дома, удачно найденный топор и т.п.) и принимает их за подтверждение: будто бы “само идёт” и значит — “так надо”. Но параллельно его терзает физический страх, отвращение, сон о заезженной лошади, которые подсознательно говорят: преступление безнравственно и обернётся катастрофой.

Осуждает он себя прежде всего за трусость и бесконечную нерешительность: “тварь ли я дрожащая…?”. Он злится на собственное разложение воли — то горячится, то отступает, презирает себя за “паутинистость” мыслей, за фантазёрство и пустое теоретизирование, за то, что прячет гордыню под словами о “всеобщем благе”. Ему стыдно за тайное тщеславие: он понимает, что мысль о “Наполеоне” в нём подпитывается не столько состраданием к людям, сколько жаждой доказать самому себе исключительность, “право имею”.

Оправдания он ищет три. Во-первых, утилитарное: убить “никчёмную, вредную” старуху и её деньгами “спасти” десятки жизней — и свою семью, и собственное будущее. Во-вторых, социальное: мир устроен так, что слабых давят, а значит раз одна “вошь” паразитирует на бедных, её устранение будто бы восстанавливает справедливость. В-третьих, персонально-экзаменационное: он хочет проверить границу — “переступить или нет”, доказать, что он из “право имеющих”. Все эти объяснения он подкрепляет инсценированной логикой: “кровь по совести”, “цель оправдывает средства”, “зло ради добра”. Но чем ближе момент, тем явственнее трещит его конструкция: к живому человеку, даже “вредному”, не прикладывается безличная схема, и попытка оправдать убийство “высшей” идеей оборачивается самораскрытием — гордыней, холодной расчетливостью и моральной глухотой.