Почему в роли повествователя выступает пёс Шарик, но не Шариков? (Собачье сердце)

Коротко: потому что у Шарика есть «сердце» и взгляд, а у Шарикова — только речь.

Развёрнуто:

1. Авторская задача. Булгакову нужен наивный, но острый угол зрения, чтобы показать московский быт, чиновничью возню и «нового человека» без прямого морализаторства. Взгляд дворового пса даёт эффект «чистого листа»: он не знает идеологических клише, зато отлично видит запахи, жесты, несправедливость и тепло. Такой рассказчик вызывает доверие и сочувствие, а значит, сатирические шипы заходят глубже.

2. Контраст до и после операции. В «записках» Шарик — живой, наблюдательный, лиричный: он умеет радоваться котлетам, боится холода, благодарен за заботу Преображенского и искренне размышляет о людях. После операции получается Шариков: формально — человек, фактически — сборка из рефлексов и газетных лозунгов. Он говорит громко, но мыслить и рефлексировать не способен. Делать такого героя повествователем — значит лишить текст внутренней оптики: он не умеет видеть себя со стороны, не различает тонкостей, не способен к дневниковой интонации.

3. Надёжность и язык. Шарик — ненадёжный в том смысле, что он собака с ограниченным опытом, но его речь естественна и точна для мира повседневности: едкая, смешная, сочувственная. Шариков же говорит чужими словами — штампами, квази«правильной» лексикой эпохи. Такой язык разрушил бы художественную ткань первой части и сделал бы рассказ монотонным: не наблюдение, а поток агитк kliше.

4. Смысл названия — «сердце». Парадокс повести: «сердце» есть у пса до операции, а у «человека» после — нет. Дать право голоса Шарикову — значит принять подмену: признать его субъектом человечности. Булгаков этого не делает: после превращения повествование отходит к внешнему, «протокольному» наблюдателю, подчёркивая, что в Шарикове говорить по-настоящему уже некому.

5. Этический выбор. Шарик — жертва эксперимента. Его рассказ — способ восстановить справедливость: услышать того, кто обычно молчит. Шариков — источник насилия и мелкой тирании; превращать его в «я-рассказчика» — значит переложить центр сочувствия на агрессора.

Итог: Шарик — идеальный проводник сатиры и сочувствия, носитель живого опыта. Шариков — объект сатиры, не субъект повествования. Поэтому повествует Шарик, а не Шариков.