Какими вы представляете себе старого и молодого солдата? Бородино.

Старый солдат в «Бородине» — это живой участник 1812 года, из тех, про кого он сам говорит: «были люди в наше время — богатыри, не вы». Я представляю его крепким, простым, без позы и бахвальства. Он говорит просторечием, с прибауточками и пословичностью, но знает цену каждому слову и делу. В нем — спокойная уверенность, выучка, привычка к дисциплине и к тяжёлой солдатской доле. Он помнит конкретику боя: как полк «угрюм стоял», как «редели ряды», где «взводы к бою шли» — память у него не книжная, а прожитая. Он уважает своих командиров (особенно «полковника родного»), верит в «господню волю», но истинный смысл его веры — не пассивность, а стойкость: «умрём под Москвой» — не эффектная фраза, а внутренняя готовность. Для старого солдата важнее всего товарищество, честь полка и защита родной земли. Он суров к себе, сдержан в эмоциях, но горяч, когда речь о Родине: в нём нет романтической мечтательности — есть опыт, труд, память и достоинство.

Молодой солдат (тот самый «племянник», к которому обращено «скажи-ка, дядя…», и шире — «нынешнее племя») — мысленно рисуется иначе. Он любопытен, начитан по газетам и преданиям, охотнее слушает, чем действует; его знание о войне — «говорят, ещё какие схватки», то есть из чужих пересказов. Он более впечатлителен и словесен, чем собран и выдержан. В нём есть искренний интерес и желание понять, но нет того телесного чувства строя, огня, штыковой и артиллерийской работы, которое выковывает характер. Такой молодой, вероятно, любит яркую славу и громкое «ура», но ещё не знает той тихой, будничной смелости, без которой нет настоящего подвига. Он способен к подвигу — поэт не отказывает ему в этом — но пока ему недостаёт памяти рода, внутренней опоры и солдатской школы.

Если кратко: старый солдат — это воплощённая память и мужицкая сила, закалённая дисциплиной и общим делом; его героизм без театра, изнутри. Молодой — живой интерес и потенция, но больше слов и впечатлений, чем прожитого опыта; ему ещё предстоит дорости до той меры стойкости, которую старый носит в себе как норму. Именно поэтому рассказ ведёт старик: только он может говорить о Бородине не легендой, а правдой службы.