В чём проявляется несовместимость теории Раскольникова с живой жизнью, с натурой самого героя? Почему в своей внутренней речи Раскольников прибегает к табуированным словам и выражениям («все это», «после того», «делать пробу»)? Какой эмоциональный отклик вызывает само описание «идеологического» убийства старухи-процентщицы и Лизаветы?

Несовместимость теории Раскольникова с живой жизнью прежде всего проявляется в том, что его идея о «праве» сильной личности переступить через кровь требует холодного расчёта, а сам герой к такому расчёту внутренне не способен. Он пытается разделить людей на «обыкновенных» и «необыкновенных», которым якобы позволено нарушать нравственный закон ради великой цели. Однако Раскольников наделён живой совестью, состраданием и болезненно острым чувством чужой боли. Это видно и в его реакции на бедность семьи Мармеладовых, и в стремлении защитить обманутую девушку на бульваре, и особенно в сне о забитой лошади, где он ребёнком плачет от жалости к мучимому животному.

Убийство обнаруживает, что теория не является для него настоящим убеждением, способным заменить мораль. Он не чувствует себя «Наполеоном», который спокойно принимает последствия своего поступка. Вместо свободы и силы он переживает ужас, лихорадку, отвращение к себе, страх перед людьми и мучительное одиночество. Совершив преступление, он не «переступает» через нравственный закон, а оказывается раздавлен им. Жизнь разрушает его схему ещё и потому, что в ней невозможно точно рассчитать последствия: вместе со старухой гибнет Лизавета — беззащитная, кроткая, ни в чём не виноватая женщина. Её смерть особенно ясно показывает, что идея «одна смерть ради многих жизней» превращается в жестокую ложь: кровь нельзя свести к арифметике.

Внутренняя речь героя наполнена табуированными, уклончивыми выражениями: «всё это», «после того», «делать пробу». Он избегает прямо назвать убийство убийством, а себя — убийцей. Это психологическая защита: произнести страшное слово означало бы признать нравственную сущность задуманного и совершённого. Пока преступление именуется неопределённым «этим» или «пробой», Раскольников может воображать, будто перед ним не преступление, а философский опыт, проверка идеи, испытание собственной «необыкновенности».

Слово «проба» особенно показательно. Оно звучит почти научно, безлично, как будто речь идёт об эксперименте, а не о человеческой жизни. Так герой пытается спрятаться за отвлечёнными понятиями и обезличить жертву. Но сама невозможность назвать вещи своими именами доказывает: его совесть не принимает теорию. В нём уже действует внутренний запрет, который сильнее всех рассуждений о «праве».

Описание убийства вызывает не ощущение торжества идеи, а тяжёлый ужас, отвращение и сострадание. Оно построено так, чтобы разрушить любую внешнюю «логичность» замысла. Убийство показано не как решительный поступок сильного человека, а как хаотическое, грязное, страшное действие, сопровождаемое страхом, растерянностью, кровью и случайностями. Особенно трагична сцена с Лизаветой: её беззащитность и испуг делают преступление безусловно чудовищным. Читатель чувствует, что перед ним не «идеологический эксперимент», а нравственная катастрофа, в которой погибают не только жертвы, но и человеческое начало в самом Раскольникове.