(1)Звали его Фёдор Алексеевич Холщевников. (2)Маленького роста, с ровным горбом сзади, как с аккуратно прикреплённою к спине квадратною подушкою, с тою особенною взрослою солидностью, которая наблюдается у карликов. (3)Отец его был очень крупный специалист, московский профессор. (4)Он оставил детям порядочное состояние. (5)Фёдор Алексеевич жил безбедно, в заработке не нуждался. (6)И все его помыслы, стремления, надежды вращались около литературы. (7)У него были некоторые литературные способности, даже, пожалуй, талантливость, но не было в произведениях самого важного — собственного лица. (8)Прогремит молодой писатель. (9)Его читают нарасхват, везде о нём говорят, критика приветствует новый талант. (10)И Фёдор Алексеевич с чисто сальериевской настойчивостью изучает его произведения, вчитывается, мучительно старается поймать, в чём секрет силы и обаяния этого писателя? (11)И вот появляется рассказ Фёдора Холщевникова, полный то озорства и насмешки над читателем-мещанином, как у Горького, то мистического ужаса перед жизнью, как у Леонида Андреева, то задумчиво-мягкого лиризма, как у Бориса Зайцева. (12)Не очень тонкий читатель мог бы даже сказать, что это рассказ Горького, Андреева или Зайцева. (13)Как-то за ужином на «Среде» я рассказывал Леониду Андрееву о своих впечатлениях от поездки в «Бережки» — санаторий для нервнобольных под Подольском. (14)Просторный барский дом с террасой. (15)Большой парк, февральски мягкая снежная тишина. (16)Сидят в лонгшезах на террасе с заколоченною в дом дверью или медленно бродят по аллеям люди с тёмными лицами. (17)Разговоры. (18)Всех интересуют только болезни, свои и чужие. (19)Крохотные, вершковые интересы. (20)А вдали с глухим грохотом проносятся поезда, люди куда-то спешат, действуют, где-то кипит и клокочет огромная жизнь. (21)Но для здешних действительны не позорные поражения, которые мы терпим в Маньчжурии от японцев, не нарастающее у нас революционное движение, не еврейские погромы, устраиваемые министром Плеве, а дерзости, которые наговорил врачу больной студент Дудин, и притворная попытка к самоубийству баронессы Муффель. (22)Призрачные радости, призрачные горести, рождаемые болезнью. (23)Жутко фантастическая жизнь, совершенно заслоняющая большую подлинную жизнь. (24)Вижу: из-за плеча Андреева, наклонившись над своей тарелкой, слушает Фёдор Алексеевич. (25)Остренькое лицо полно жадного, вороватого любопытства. (26)Выражение его лица меня удивило. (27)А через четыре месяца в журнале появился рассказ Фёдора Холщевникова на ту тему, которую я рассказывал Андрееву, с фотографическим описанием санатория «Бережки». (28)Огорчить меня не огорчило, что Холщевников похитил у меня тему: тема была для меня чуждая, и навряд ли бы я за неё взялся. (29)Но это послужило мне уроком — не делиться с братьями-писателями своими замыслами. (30)Где гарантия, что не воспользуются? (31)В данном случае это было бесспорным литературным воровством. (32)Но часто бывает, что нельзя особенно и винить писателя. (33)Темы и образы он берёт из жизни. (34)Если ему что сообщил писатель, то этим воспользоваться нельзя, если же другой кто — то бери с чистою совестью. (35)А где всё упомнишь? (36)Позднее, уже в Маньчжурии, я прочёл рассказ Леонида Андреева «Призраки», — на ту же приблизительно тему, которую я ему тогда рассказывал. (37)Навряд ли он даже помнил, кто первый натолкнул его на эту тему. (38)А я, конечно, так не мог бы написать. (39)Дальше я ничего не могу вспомнить о Фёдоре Алексеевиче. (40)Он всё тускнел, всё делался незаметнее и постепенно совершенно исчез с неба литературы.

0 0 Пожаловаться