Чужой и рыжий, на крыльце моего дома спал огромный кот. Он привалился к двери спиной и посапывал. Я кашлянул. Кот приоткрыл глазок. Это был жуткий глазок. Изумруд и лазурь горели в нём. Глазок оглядел меня и закрылся. Я попросил у кота разрешения пройти в дом. Кот не пошевелился. Задание: Как вы думаете, какие события произойдут дальше? Составьте своё продолжение текста.

Я постоял, не решаясь ни шагнуть вперёд, ни отступить. На крыльце пахло мокрой древесиной и чем-то тёплым, как от печи, хотя внутри дома, я был уверен, давно никто не топил. Кот дышал ровно, но это было не сонное дыхание — скорее выверенное, как у сторожа, который нарочно притворился спящим.

Я повторил просьбу, уже тише, будто боялся разбудить не зверя, а сам дом:

— Можно?

В ответ кот чуть заметно шевельнул ухом. И всё. А потом случилось странное: дверь, на которую он опирался спиной, едва слышно вздохнула и отозвалась в ладони лёгкой вибрацией, хотя я к ней не прикасался. Щель под порогом мигнула — словно внутри кто-то прикрыл фонарь.

Тогда я сделал то, чего обычно не делаю: я поздоровался. Не с котом — с крыльцом.

— Добрый вечер… — сказал я и, сам себе удивляясь, добавил: — Я дома.

Кот приоткрыл глаз снова. Изумруд и лазурь вспыхнули, будто в его взгляде встретились две погоды — гроза и ясный день. Он смотрел не на меня, а чуть выше — на дверную ручку, на притолоку, на щель между досками. Как будто проверял, правильно ли я произнёс.

Потом кот лениво поднял хвост и стукнул кончиком по порогу. Раз. И всё вокруг стало чуточку… ближе. Крыльцо не скрипнуло, а словно подвинулось ко мне, и дверь, которая секунду назад казалась тяжёлой и упрямой, стала обычной, домашней.

Я протянул руку к ручке — и замер: на тёмном металле уже лежал отпечаток, как от лапы, только слишком крупный и с лишней “пальцевой” фалангой. Не кошачий. Внутри, за дверью, послышался тихий звон — будто кто-то качнул связку ключей.

— Ты чей? — шепнул я коту, сам не понимая, зачем спрашиваю.

Кот не ответил, конечно. Но его усы дрогнули, и мне вдруг показалось, что он улыбается — не пастью, а глазами. Он поднялся так легко, будто был не огромным, а невесомым, потянулся, и его спина на мгновение заслонила всю дверь, как тень от дерева. Шерсть у него была рыжая, но в ней пробегали тёмные прожилки, похожие на письмена.

Он шагнул в сторону. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я мог открыть дверь.

Я потянул ручку. Дверь поддалась сразу, как будто только и ждала, чтобы я сделал это правильно. Но вместо привычного запаха комнат — пыли, старых книг, моей одежды — изнутри хлынул холодный воздух с примесью сырой травы и далёкой реки. Я увидел не прихожую, а коридор, который никак не мог поместиться в моём маленьком доме: длинный, с высокими стенами, где висели рамы без картин, и в каждой раме дрожал свет, словно там была вода.

Я обернулся на кота — в последний раз, надеясь увидеть в нём объяснение. Он сидел на краю крыльца и смотрел на меня тем самым жутким глазком, в котором горели изумруд и лазурь. И это горение было не угрозой. Скорее предупреждением: шаг — и назад уже не так просто.

— Я быстро, — сказал я сам себе, чтобы не струсить.

Кот моргнул.

Я переступил порог.

Сразу стало тихо — не просто беззвучно, а так, будто мир снаружи отрезали ножом. Дверь за мной закрылась сама, мягко и окончательно. Я дёрнул ручку — без толку: она не двигалась. На металле под пальцами проступала тёплая шероховатость, словно ручка была не из железа, а из дерева, и под ней росла живая кора.

В коридоре кто-то кашлянул. Точь-в-точь как я минуту назад на крыльце.

— Проходи, — произнёс голос впереди. Голос был знакомый, но я никак не мог вспомнить, чей. — Раз разрешения просил, значит, знаешь правила.

Я сделал шаг. Рамы на стенах зашевелились. В одной я увидел свой двор, но не сегодняшний — летний, залитый солнцем, и там у калитки стоял мальчишка, похожий на меня в детстве, и гладил рыжего кота поменьше. В другой — мою кухню, но на столе лежало письмо с печатью, которой у меня никогда не было. В третьей — чья-то чужая комната, где на подоконнике спал огромный кот, привалившись спиной к двери.

От этих картин закружилась голова. Я понял вдруг простую и страшную вещь: это не коридор в моём доме. Это коридор между домами. Между “моим” и “не моим”. Между “уже было” и “ещё может быть”.

Снова послышался звон ключей. И шаги — мягкие, как лапы по ковру.

Из тени в конце коридора вышла фигура в сером пальто. Лица я не увидел: там был свет, как в тех рамах, дрожащий и водянистый.

— Ты пришёл не вовремя, — сказал голос. — Твой дом заперли.

— Кто? — выдохнул я.

Фигура подняла руку, и в воздухе на мгновение вспыхнуло изумрудно-лазурное пятно — точно такой же огонь, как в кошачьем глазке.

— Тот, кто держит двери, — ответили мне. — И ты только что попросил у стража разрешение войти. Теперь придётся попросить разрешение выйти.

Где-то далеко, за стеной, раздалось знакомое тяжёлое “фыр-фыр” — кот, как оказалось, был не снаружи и не внутри. Он был там, где положено стражу: на границе.

— И что мне делать? — спросил я, чувствуя, как от страха и злости голос становится ровнее.

— Найти свою ручку, — спокойно сказали мне. — Не ту, что открывает дверь. Ту, что пишет. Потому что некоторые двери открываются только текстом.

И тогда я понял, почему шерсть кота была похожа на письмена. Почему он не отвечал словами. Он давал понять: здесь работает не сила и не ключ, а формулировка. Правильная просьба. Правильное имя. Правильная история.

Я поднял взгляд на пустые рамы и шагнул к первой, где мальчишка гладил рыжего кота. Вода-свет в ней дрогнула и потянулась ко мне, как поверхность пруда, когда в него бросают камешек.

— Ладно, — сказал я вслух, словно соглашаясь на правила этой странной игры. — Тогда я начну с самого начала. С того, почему этот кот оказался на моём крыльце.

И рамка приняла мою руку — тёплой прохладой, как живое стекло. Где-то за стеной кот, невидимый, но слышимый, тихо мурлыкнул. Будто одобрил первую фразу.