Если смотреть на «Капитанскую дочку» на фоне других пушкинских вещей, видно, как Пушкин последовательно сдвигается от романтических масок и «высоких» эффектов к наблюдательному, исторически точному письму — и именно поэтому повесть о Пугачёвском бунте считается одним из самых «реалистических» его текстов.

Сопоставление с другими произведениями

С «Евгением Онегиным». Роман — «энциклопедия русской жизни» 1810–1820-х; «Капитанская дочка» — мини-энциклопедия пограничного быта 1770-х. Там — столичный свет, провинциальные усадьбы, «малая история» чувств; здесь — гарнизонная служба, казачья окраина, распорядок крепости, чиновный быт, цена офицерской чести. Как у Татьяны психологически правдоподобны «письмо» и её зрелость, так у Маши Мироновой — естественность характера (скромность без манерности) и моральная твёрдость. Гринёв — ровесник Ленского, но его «кодекс» («береги честь смолоду») проверяется не дуэльной позой, а реальными рисками — голод, казни, измена, присяга.

С «Повестями Белкина». Там Пушкин отрабатывает «невидимый» реалистический стиль: бытовая деталь, простая фабула, верный тон речи. «Капитанская дочка» наследует этот приём: никакой авторской риторики сверх меры, событие «само рассказывает себя» через документы (письма, челобитные) и речь героев. Как Самсон Вырин в «Станционном смотрителе» — тип «маленького человека», так Иван Кузмич, Василиса Егоровна, Швабрин — узнаваемые социальные типы провинциальной России.

С «Медным всадником». В поэме — трагедия «маленького человека» под натиском стихии Истории; в «Капитанской дочке» частная судьба тоже встречается с Историей, но не раздавлена: Пушкин показывает, как личное мужество и честь позволяют пройти сквозь хаос бунта. Поэма строит миф Петербурга; повесть скрупулёзно фиксирует географию Оренбургского края, повадки казачества, распорядок крепости.

С «Борисом Годуновым». И там и здесь — историзм без морализаторства: много голосов, столкновение прав «законной власти» и харизмы самозванства. Разница: драма — хроника дворцовой политики; «Капитанская дочка» — взгляд снизу, от лица «частного человека», что ближе к реалистической перспективе XIX века.

С «Пиковой дамой». В повести — петербургская мистификация и психологический гротеск; в «Капитанской дочке» — сознательный отказ от «чудес»: Пугачёв не «демон», а живой лидер с приметами и привычками; чудо заменено нравственным выбором (сцена с милостью императрицы читается как моральная, а не сверхъестественная развязка).

С исторической прозой Пушкина («История Пугачёва»). «Капитанская дочка» опирается на документ: даты, топонимы, маршрут восстания, фигуры соратников Пугачёва. Но художественный текст даёт то, чего нет в хронике: психологическую достоверность, диалог культур (офицеры — казаки — крестьяне), цену «чести» в экстремуме.

В чём реализм «Капитанской дочки»

1. Историческая конкретность. Чёткие приметы времени (служба на окраине империи, осада Оренбурга, казачий быт, крепостной распорядок), реальные практики (присяги, воинская дисциплина, телесные наказания, «казачьи советы»). Пушкин не пересказывает легенды, а вписывает вымысел в проверяемый контекст.

2. Смена оптики: частный взгляд на большую историю. Рассказ — мемуары Гринёва. Эффект правдоподобия создают «голос свидетеля», вкрапления документов, бытовые мелочи. История показана «как она делалась», а не как риторика победителей.

3. Типичность характеров без чёрно-белости.
   — Пугачёв — не чудовище и не «народный ангел»: жестокий и великодушный, хитрый и простодушный, вождь и сказочник (притча про орла и ворону задаёт его жизненную философию).
   — Швабрин — не просто «злодей»: образ образованного, но морально скомпрометированного офицера.
   — Гринёв — не «рыцарь без страха»: он ошибается, боится, но держится выбранного нравственного стержня.
   Реализм здесь — в многомерности.

4. Речевая достоверность. Живые диалоги, смешение высоких и простых регистров: просторечие казаков, канцелярские обороты, простая речь Мироновых, укороченные солдатские реплики. Язык раскрывает происхождение и социальную роль персонажей.

5. Быт как носитель смысла. Пироги Василисы Егоровны, гарнизонные «вечера», офицерское жалованье, дорожные сцены, одежда, оружие — всё не «фон», а часть характерологии и психологии. Через деталь Пушкин показывает мотивы поступков.

6. Моральный реализм. Центральная коллизия — не «кто победит», а «как жить по чести в хаосе». Выборы героев объяснимы их опытом и положением, а не авторской волей; милость императрицы логична драматургически (свидетельское слово и личная смелость Маши), а не выглядит чудесным вмешательством.

7. Баланс автора. Чувствуется сочувствие «народу» и одновременно неприятие стихийного насилия. Нет идеализации ни бунта, ни власти: Пугачёв казнит и прощает; «законная» сторона бывает сухой и бюрократичной. Этот баланс — признак зрелого реализма.

8. Синтез с «романтической» интригой. Любовная линия, дуэль, переодевания — всё это есть, но они встроены в правдоподобный мир и подчинены социально-исторической логике. Пушкин превращает романтические ходы в проверку характера реальностью.

Итог. На фоне «Онегина», «Белкина», «Медного всадника», «Бориса Годунова» видно: «Капитанская дочка» — вершина пушкинского реализма, где частная судьба, язык, быт и фактура эпохи сложены так, чтобы История выглядела живой, противоречивой и узнаваемой. Реализм повести — в исторической точности и человеческой правде, а не в лозунгах: Пушкин доверяет «малым» фактам и свободе каждого персонажа, поэтому бунт Пугачёва получается не легендой, а действительностью.