Образ Лужина как искажённого двойника Раскольникова

Образ Лужина в «Преступлении и наказании» устроен так, что его можно читать как искажённого, «вывернутого» двойника Раскольникова: они связаны общими идеями о выгоде и праве, но у одного эти идеи существуют в виде мучительной теории и внутренней борьбы, а у другого — как холодная, практическая мораль, давно превращённая в образ жизни.

1) Общая точка: идея «права» и расчёт вместо живого чувства

И Раскольников, и Лужин мыслят мир в категориях расчёта. Раскольников пытается рационально оправдать возможность преступления: если цель «высшая», то допустимо переступить через «вошь». Лужин тоже мыслит рационально, но у него нет трагического разрыва между мыслью и совестью: он сразу строит жизнь так, чтобы всё работало на его пользу.

Ключевой узел сходства — оправдание эгоизма. Только у Раскольникова эгоизм замаскирован идеей «пользы для человечества», а у Лужина — «порядком», «разумностью», «экономией», «правильной» моралью. Поэтому Лужин выглядит как карикатурная, бытовая реализация того, к чему может прийти теория Раскольникова, если в ней исчезнет сострадание и останется одно самоутверждение.

2) «Теория» Раскольникова и «практика» Лужина

Раскольников испытывает свою идею, но сам же от неё разрушается: он не выдерживает нравственного последствия. Для него мысль о «праве» — поле духовной катастрофы.
Лужин же демонстрирует вариант «без катастрофы»: никаких сомнений, никакой исповеди, никакой боли. Он живёт так, будто «право сильного» и «право выгоды» — естественный закон. Это и делает его двойником: он показывает, как звучит и выглядит «наполеоновская» логика, если снять с неё романтическую исключительность и оставить голый интерес.

Искажение здесь в том, что Раскольников мечтает о «высшем разряде» людей, которые берут на себя ответственность и якобы действуют ради исторической цели. Лужин — не «исторический деятель» и не трагический герой, а мелкий хищник с приличным фасадом. Он не переступает ради человечества — он переступает ради себя, но прикрывает это «принципами».

3) Отношение к людям: «материал» против живой личности

Раскольников, несмотря на преступление и теорию, остро чувствует чужую боль: его тянет к униженным (Мармеладовы), он способен на самоотверженные порывы, ему важна правда о человеке. Именно поэтому он не может «вписаться» в собственную схему — живое чувство пробивает рациональную броню.

У Лужина люди — ресурс и инструмент. Особенно это видно в его намерении жениться: он ищет зависимую, бедную, благодарную женщину, чтобы она была «ниже» и потому удобнее. В этом — зеркальное отражение рассуждений Раскольникова о «праве» распоряжаться чужой судьбой: только у Лужина это не философская гипотеза, а повседневная технология власти над другим.

4) Сходство в мотивах самоутверждения — и разница в масштабе

Раскольников хочет доказать себе, что он «имеет право». Его преступление — страшный эксперимент над собой, попытка самоопределения через власть над моральным запретом.
Лужин тоже самоутверждается через власть — но мелко, «канцелярски»: через деньги, репутацию, унижение слабого, подставу, шантаж. Он как будто отвечает на вопрос: что станет с идеей «право имею», если её отдать не мучающемуся мыслителю, а человеку, который не сомневается и не испытывает стыда.

Отсюда ощущение «искажённости»: Лужин — не равный по глубине, а сниженный, приземлённый, фальшиво-приличный двойник. Он не трагический «Наполеон», а пародия на «наполеоновский» принцип в буржуазном варианте.

5) Моральная маска и самооправдание

Оба героя создают систему оправданий. Раскольников строит целую теорию, чтобы разрешить себе поступок; после — теория рушится под тяжестью реальности и вины.
Лужин оправдывает себя заранее и всегда: он говорит о «пользе», «разумном интересе», «принципах», выставляет себя защитником порядка. Но эта «мораль» — маска, прикрывающая желание господствовать и выигрывать любой ценой. Поэтому Лужин важен как двойник: он показывает, что рациональные формулы легко превращаются в ширму для аморальности.

6) Сцена с Соней и «контраст двойников»

Соня в романе — нравственный полюс, который вскрывает ложь любой рационализации. Раскольников перед ней не может удерживать позу теоретика: он вынужден говорить о боли, о страхе, о вине.
Лужин же перед Соней и вообще перед «слабым» пытается действовать как манипулятор: подставить, унизить, доказать своё «право» через чужой позор. Это демонстрация того, как «логика выгоды» становится насилием над человеком. И именно тут особенно видно, что Лужин — «двойник» Раскольникова по направлению мысли, но «искажённый» по нравственной сути: у него нет внутреннего суда.

7) Зачем Достоевскому такой двойник

Лужин нужен не просто как отрицательный персонаж и не только как бытовой злодей. Он выполняет идейную функцию: «приземляет» и разоблачает опасную логику. Если Раскольников пытается оправдать переступание «высокой целью», то Лужин показывает, что на практике эта логика легко служит низкой цели — личной выгоде.
Так Достоевский как бы ставит рядом две версии одного принципа:

• у Раскольникова — философская, максималистская, мучительная, ведущая к раскаянию;

• у Лужина — прагматическая, самодовольная, без раскаяния.

Искажение Лужина в том, что он демонстрирует «конечный продукт» идеи без духовной глубины: не трагедию личности, а циничную норму поведения.

Итог

Лужин — искажённый двойник Раскольникова, потому что в нём отражается тот же корень: вера в расчёт, в право поставить своё решение выше другого человека. Но если Раскольников разрывается между гордыней и состраданием и в итоге признаёт нравственную катастрофу, то Лужин воплощает ту же логическую линию как спокойный, мелкий, «приличный» эгоизм, доведённый до подлости. Он показывает, как выглядит идея «право имею», когда из неё убрать мучительную совесть и оставить голую выгоду.